Между двумя упрямыми старыми козлами я склоняюсь к крутому бобру
Есть три концепции, по которым пишется детская литература.
Одна - писать ненапряжно, увлекательно, с юморком. Часто это фэнтези, детективчики или что-то около того. Вот "Чарли Бон" Дженни Ниммо - одна из лучших серий в этом стиле. Она оригинальна, атмосферна, талантливо написана и там естьдядя Патон весьма и весьма яркие персонажи. Впрочем, они все там яркие, и как ни странно - ГГ не бесит. Ну вот совсем. Серьезных проблем общества и глубоких чувств такие книжки не затрагивают, бафф на Духовность не кидают и ПравдуЪ в массы не несут, но хуже от этого не становятся. Жанр просто такой, легкий.
Вторая - "беречь детскую психику" и "учить добру" посредством катания убогих розовых соплей с обязательной моралью. Nuff said. Это, кстати, хорошо обстебал некий таинственный мистер Лемони Сникет, который "33 несчастья" - кстати, тоже очень и очень неплохие книги из первой категории.
Третья - "писать для детей, как для взрослых, только лучше". Это обычно всякое про жизнь и человеческие отношения, часто еще и социальщина. Да, бывает с этой самой социальщиной перегиб (Кэтрин Паттерсон, современный Крапивин), местами книжки просто политизированные (ГП-4 и далее), местами zomg teh drama (Бьянка Питцорно), но это годная серьезная литература для вдумчивых детей и интересующихся взрослых. Как ни странно, такое пишут и сейчас. Собсна, хотелось бы выложить отрывки из современной (во всяком случае, позже 1991) польской книги, которая вроде бы канает за детскую, но смело затрагивает такие темы, по которым далеко не все умные взрослые люди пробовали задумываться. Там и о "бархатной революции", и о нищете 90-х, и о том, как сопротивлялись люди, когда им открыто ломали хребет, и о том, как детям, которых старшие предали, приходилось принимать взрослые решения. Написано (хотя скорее переведено) неуклюже, криво, ангст и эмо-сопли через край, за историческую достоверность не поручусь но почин - одобряю.
Букаф - очень много.
"Правда - общая для всех, она же единственная" (с)"Школьный день начался обыкновенно. Галдеж в 4 "б" классе прервался с надсадным рвущим уши звонком, остался только смех - вредная Зоська Марголис с ее закадычным врагом Яцеком Чарным, до того увлеченно лупившие друг друга, застыли в полу-клинче где-то между партой и подоконником. Но и они скоро расцепились - начальственное цоканье каблуков пани Коваль угомоняло и не таких злостных дебоширов.
- Здравствуйте, дети. Садимся тихо, это значит - молча, галстуки снимаем.
Первый раз молчание в классе пани Коваль так и не воцарилось. Яцек, Зоська и Бронек, которым сегодня явно грозили двойки, хором заорали:
- А мы их и так не носим!
Зоська, первая красавица класса, еще добавила:
- Я вам че, лохушка? Мне не идет красное! - и кокетливо повела плечами. Чарной восхищенно взглянул на нее, но вовремя одернулся и буркнул:
- Нашлась мне тут валютная Мисс Вселенная...
- Марголис, ты язык-то подбери так выражаться мне тут! Галстуки, говорю, сняли все!
Не подчинилось пять человек. Сарочка встала и вежливо спросила:
- На каком основании?
- Согласно чрезвычайного президентского декрета от вчерашнего числа об отмене пионерской организации! Основания ей еще выложи, сопле стриженой!
Тамилка тоже встала и утомленно спросила:
- У нас демократия и этот... плю-ра-лизьм, во. Хочу - ношу галстук, хочу - нет. К тому же я слово давала, а меня, в отличие от некоторых, держать его учили...
Зоська поняла, что это камень в ее огород, и показала соседке кулак. Пани Коваль попыталась угрожающе нависнуть над Тамилкой (что было трудно - девочка была ниже всего на полголовы) и спросила:
- Буткевич, ты главнее президента себя считаешь?
На выручку пришел Тадеуш:
- Какого такого президента?
Пани Коваль натянулась, молодое наштукатуренное лицо ее резко постарело:
- Зелянский, ты не понял еще за три с лишком года, что вставать надо и руку подымать, когда пасть открыть хочешь?!
- У меня не пасть, а рот - это раз. Два - я не знаю, как там оно в вашей голове устроено, пани Коваль, а я так понял, что президента еще выбрать надо...
У учительницы задергался глаз. Это было еще не так страшно - глаза у нее попеременно дергались чуть ли не каждый день. Да и слова ее пока еще были вполне в рамках обыденного:
- Зелянский, ты мне хамить не обалдел? Маму свою учить будешь, шпана! Опять курил позавчера - не отпирайся, я все видела!
Тадеуш, с тем самым видом хорошего разумного мальчика, который так раздражал взрослых, пояснил - с крохотной язвительной ноткой в голосе:
- Позавчера воскресенье было, да и курил я не на территории школы. Так что тут же не ваша эта... как ее... компетенция, а милиции...
- А милицию всю еще в сентябре разогнали, теперь полиция... - влезла Эмка. Ну почему ее всегда тянет, куда не просят...
- ...Ага, полицаи! Ну, оккупанты есть, гауляйтер есть, и полицаи должны быть, - Тамилке не хотелось отвечать математику и не хотелось снимать галстук. В итоге получилось, что она вызвала огонь на себя:
- Буткевич, ты кого гауляйтером назвала?!
- А того, кого вы президентом называете...
- Вы особо умные все стали тут! В десять лет, значит, умнее пана Валенсы будете! Да он вам в дедушки годится!
- Нафиг мне сдался такой дедушка. Свой есть, получше... - вздохнула Тамилка. Сарочка, Тадеуш и маленькая беленькая Майя Палка ее шумно поддержали.
- Так, Буткевич, Зелянский, Штакблюм и Палка... Два за поведение в четверти, слушаете сюда и вышли из класса от меня подальше...
Тамилка знала, что закончится все именно так. Только была в этом несправедливость...
- Майку-то за что? Она сидела, молчала до этого момента.
А Сарочка не стала молчать. Она рассудила:
- Если мы выйдем из класса, как мы будем "сюда" слушать?
Тадеуш припечатал:
- Пани Коваль, у вас с вашим любимым Валенсой есть похожесть. Вы оба даете такие приказы, что они сами себе противоречат, а потом удивляетесь падению дисциплины...
Училка от него буквально отшатнулась. "Уж не боится ли она?" - подумала Тамилка. И решила - да, боится. Потому что сколько бы не было в ней власти и силы, Тадеуш все равно сильнее ее. За ним... если не правда, то обычный здравый смысл. И именно поэтому она дала ему сказать аж два предложения подряд.
- Зелянский, вышел отсюда, не мозоль мне глаза!
- Вы до сих пор думаете, что мы зашуганные первоклашки... Вы неправы. Три года прошло, и мы в состоянии отличить, где глупость...
- Три года прошло, а вести себя не научились, выблядки поганые! Чтоб я ваши рожи только с папашами вашими, уродами такими же ненормальными, видела!
Эта фраза будто бы наотмашь хлестнула ребят по лицу. Сарочка, побледнев, застыла, не замечая, что ее черные кудри спадают на глаза; Майка заморгала, собираясь зареветь; Тадеуш сжал кулаки, красивое взрослое лицо его свело судорогой еле сдерживаемых яростных слез. Тамилка тоже поняла, что горло у нее нехорошо сжимает.
"Ну, теперь держись..."
- Пани Коваль, вы в курсе, что мой отец погиб в 1981 году, спасая детей вроде нас - "выблядков поганых", типа того? Подставленных под танки вашей "Солидарностью" фашистской? А мама умерла через 3 года после этого? А мой дедушка, как разумный человек, вряд ли согласится с вашей оценкой что нас, что наших мам-пап...
Пани Коваль слегка поостыла, помолодела и даже вроде бы уменьшилась, но все же добавила хрипло:
- Это не повод не слушаться учителя...
- Я вас послушаюсь, но в том плане, что выйду из класса, а галстук снимать я не буду. Вы, конечно, старше и умнее меня, и пан Валенса тоже. Но вы все... вот такие... не понимаете, что не выполнять обещаний подло... Народ, пошлите, не мотайте себе нервы... - она поманила за собой друзей. Неожиданно потянулись из класса еще и Бронек с Эмкой.
- А вы двое куда?
- А мы бастуем за права человеков - эт, значит, вот эти пережитки-харцерчики... Вы ж такой фигней загнались сильно, когда модно стало... - развязно пояснил Бронек. Эмка лишь присела в книксен и элегантно сделала ручкой.
Уже в дверях Тадеуш сказал пани Коваль - не с целью поиздеваться, просто разьяснил все окончательно:
- Мой президент - вы знаете, о ком я - мало того что за пионеров, он за детей, вообще, за всех. У него первый приказ был - "Не трогать детей...", по которому Тамилкин папа бэтэр в утес треснул... Даже песню за это написали, хорошую. Но вас же даже песней не зацепишь..."
"- А четвертый "б" я попрошу остаться... Молодой человек, - она устало посмотрела на Бронека, - не надо сейчас проводить параллели с Мюллером... Зелянский, Буткевич, Палка, Штакблюм - вперед вышли. Родители, не пугаемся, мы не в органах, чтобы массово расстреливать...
Если совсем честно, то Тамилка бы с радостью осталась рядом с Дедом. Не то чтобы ей было страшно... хотя, немного страшно, конечно. Как перед прыжком в реку с трехметровой вышки, замирало сердце. Подавать виду, однако, было категорически нельзя, и она почти без заминки встала в один ряд с друзьями.
- Ну, по вашему поведению я вижу, что очень уж хочется, чтобы вас держали за взрослых. Вот и будет у нас взрослый разговор... - пани Мазеняк вздохнула утомленно - и вмиг окаменела лицом. "На понт берет" - шепнул Бронек.
- Вы галстуки до какого момента собираетесь носить? Месяц, два?
- Как положено - до четырнадцати лет, - уверенно сказал Тадеуш. Настолько уверенно, что директорша дала слабину. Чуть-чуть. Но в самом главном:
- Черт с вами, носите... Дальше - слушаем меня. В том, что пани Коваль ушла, виноваты не вы. Виновато ваше воспитание, та среда авторитаризма ("Это значит - власть коммунистов" - шепнула образованная Сарочка) и нетерпимости к другому, к чужому мнению, среда рабства, забитости, темноты... Поймите меня, ребята, теперь вы - свободные граждане свободной, независимой от русских Польши...
Тамилка снова незаметно обернулась. Дед стоял, прямой как стрела, натянутый весь, не замечая все крепнущего ветра. Он готовился к атаке.
- ...и вот этот ваш культ личности... кого вы там себе выбрали в кумиры, Ярузельского? Только на основе того, как он обманывал народ, пытаясь показать, что любит детей или что вам так понравилось? Это недопустимо, понимаете? Недопустимо. Надо понимать, что до прошлого года со стороны власти ничего кроме обмана не было!
Тадеуш шепнул: "Ага, а сейчас, значит, все такие честные-честные стали..."
- Зелянский, молчи уже. И так на грани исключения стоишь. Продолжаю. Поймите вы пани Коваль. Да, она не любит все проявления старого режима, в том числе и пионерию. Но поймите же ее! Ее отец боролся за свободу нашей страны в "Армии Крайовой", за ее независимость от русских, против ига коммунизма - и был за это незаконно репрессирован. Ее саму вынудили - понимаете, вы-ну-ди-ли, против ее желания - надеть на себя красный галстук, символ тех, кто казнил ее отца. Вы понимаете, что это равносильно отречению? Вы понимаете, каким пятном на биографии все это было при том страшном режиме, который, к счастью, окончательно ушел в прошлое? И она, как порядочный человек, не лишенный окончательно чувства благодарности, естественно, поддерживает "Солидарность". Поймите вы, в конце концов - да, может быть, на нервах она сказала вам что-то хамское. Но у нее есть своя правда!
Дед встал рядом с проштрафившейся четверкой. Директорша округлила идеально выщипанную бровь, ровно, и от того угрожающе, спросила:
- Да, пан Буткевич? Вы хотите что-то добавить?
Вокруг школы будто выключили звук. Ни одна машина не ехала по дороге, ни один из четвертого "б" не подал голоса, и даже ветер решил угомониться на пару мгновений.
- Уважаемая пани Мазеняк! Как вы думаете, а у фашистов тоже была "своя правда"?
Директорша обмякла, будто стукнули ее по голове мешком с цементом, сгорбилась, забормотала обреченно:
- Ну... э... сравнивать... вот так... в крайности не надо, при детях-то...
Дед настойчиво повторил:
- У фашистов тоже была... - едва заметная пауза, едва заметное презрение в голосе, - "своя правда"? Да - или нет?
- Ну... э... наверно...
Дед обернулся лицом к продрогшей публике:
- Товарищи, пани Мазеняк просто запуталась в понятиях. "Свое" может быть мнение, вкусы, что угодно. Правда - общая для всех, она же единственная."
"...В один из тех тягучих зимних вечеров, когда уроки сделаны, почитать нечего, на видеосалон денег нет, гулять не с кем и отключен за неуплату телефон, Тамилка все же врубила ТВ, про себя усмехнувшись: "Посмотрим, от чего так народ балдеет..."
Первым попался воеводский канал. Там крутили концерт заграничной группы Maywood. Голосили девицы душевно, ничего против них Тамилка не имела. Но настроение было не для веселых дискотечных песенок, и она стала щелкать по другим кнопкам.
"Лусия! Зачем ты обманывала меня! Ведь я же сразу понял, что Хосе не мой сын!" - рыдал сериальный мексиканец, а изменница Лусия лишь презрительно хихикала над мужем.
"Молоко вдвойне вкусней, если это "Милки Вэй"! Все мы любим "Мамбу"! Заяц Квики каждое утро начинает с какао "Несквик"! Папа, не будь лохом, не пей денатурат! Будь крутым - пей финскую водку "Абсолют"! Молоко вдвойне вкусней..." - заливались жизнерадостные детские голоса за кадром пронзительно ярких рекламных пауз.
"Из народа! За народ! Голосуй за Леха Валенсу - номер 5 в избирательном бюллетене!" - истерично надрывалась какая-то баба.
"Ну-у, что нужно Польше? Па-а-автаряйте за мной, детки! Закон! Справедливость! Согласие! Независимость! И-и-и-и Кор-р-рбут!" - кривлялся перед "детками" класса из девятого жуткий невменяемый клоун. Дальше слово взял прохладный женский голос: "Вацлав Корбут. Кандидат номер 18"
"Мне нужна твоя одежда и твой мотоцикл!" - нет, "Терминатор", конечно, сильное кино, но не третий же раз на неделе его крутить?
Тамилка взглянула на плиту. Без минуты восемь. Она переключила на центральное ТВ (теперь, правда, "Первый национальный телеканал"). Да, начинались новости...
С пластмассовой улыбкой похожая на Барби новая дикторша начала рассказывать:
"Срочные новости! По новому чрезвычайному декрету председателя Переходного правительства отпускаются цены на текстильный и галантерейный товар..."
"Почему бы тупо не сказать - на шмотки и обувь?" - Тамилка поняла, что новых сапожек ей не видать.
Пластмассовая улыбочка не сходила с лица Барби, и когда она говорила о том, как в предвыборном туре бывший "политзэк", а на самом деле вор и взяточник Вацлав Корбут напился в зюзю, и когда на экране показывали страшные кадры национальных конфликтов в Союзе - грузины режут осетин, азербайджанцы - армян, узбеки - друг друга... До того в Польше, наверное, мало кто знал хоть что-то об этих народах. А теперь их горе и кровь не сходят с экранов всего мира под однотипные ухмылочки и монотонно-оптимистичные голоса одинаковых дикторш...
Не перестала дикторша растягивать пухлые, намалеванные фиолетовой помадой, губищи, и когда сказала: "Общественность тревожится по поводу распространения наркомании в нашей стране. Этой пагубной страстью соблазняются в том числе и дети, прежде всего сироты. Так, в Варшаве, в районе Мураново, полиция нашла самый настоящий притон порока..."
На экране замелькал репортаж - подвал, менты, шприцы... и дети, вроде Тамилки годами, может - чуть постарше. Все залепленные грязью, в лохмотьях, босые на ледяном полу... и глаза их, совершенно бессмысленные, обездушенные глаза на тощих лицах под вшивыми космами.
- Сколько тебе лет? - участливо спросил одну из наркоманок репортер.
Девчонка еле-еле промямлила:
- Тринадцать...
Камера наехала на ее плоскую грудь, видные в прореху на свитере ребра, покрытые язвами руки и ноги.
Тамилка не была слабонервной. И бомжей она не раз видела живьем - и взрослых, и юных. Но тут ее просто передернуло от жалости к несчастной девице и отвращения к телевизионщикам. Ну да, дура - умная бы не связалась с наркотой. Но тоже ведь человек! Зачем ее перед всей страной позорить?
А улыбка все не сходила с лица дикторши. Она объявила:
" - Громкий случай в Лодзи - смерть шестиклассника от отравления наркотиком героином. Горячие подробности от независимых журналистов и эксклюзив - мнение его матери, в ток-шоу "Вечерняя беседа" на Национальном телевидении! Смотрите прямо сейчас! Не переключайтесь!"
Тамилка и не стала переключаться. Она просто вырубила ТВ. Охота кому-то глядеть на чужое горе? Это же не кино, а настоящая жизнь..."
"Работа на морозе, без толковых перерывов, с вечной самокруткой в зубах сделала из него совсем глубокого старика. Черный он стал, изрезанный морщинами, с трудом говорил. И Тамилка, увидев свое растрепанное, но розовощекое и довольно бодрое отражение в экране выключенного ТВ, поняла, что ей за него очень обидно. Дед тоже заворчал:
- А эти сволочи все-таки только деньгами выдадут, никакой тебе курицы. Куда их теперь, эти три тысячи - только.., эх, да черт с ним! - он махнул рукой и поморщился от боли. - Люди мясо, помидоры, "сникерсы" эти поганые весь день ящиками таскают, а сами кроме макарон да картошки мороженой ничего и не видят. Вот кто, на какие шиши все это изобилие так называемое купит? "Успешные бизнесмены"?
Такая длинная тирада утомила его еще больше, и он равнодушно принялся за еду. Спросил:
- Ты чего себе не положила?
У Тамилки кружилась голова. Но она переглотнула голодную дурноту и выдавила:
- Я так... ну не хочу я...
Дед строго заметил:
- Не хочет она! Глаза волчьи, еле на ногах стоит и еще мне нагло врет, что жрать не хочет!
Девочка решительно отломила от половинки батона горбушку и принялась макать ее в горячий еще растопленный маргарин. Благоухающий луком и капустой хлеб она старалась жевать потихоньку, но через минуту от него остались лишь крошки. "Ничего, еще есть эта японская дрянь и пара макаронин прилипли..."
Все-таки Тамилка не была героической личностью. Она бы даже свою фирменную шапку отдала за эти самые дедовы макароны - желтые, блестящие, ароматные. Но смотреть на него было просто страшно. Пусть хоть раз в жизни он себе ни в чем не отказывает...
- Ты что, дура, уморить себя решила?! Не буду я у тебя ужин отбирать! Садись, доедай! - он уже молил ее, отчаянно, из последних сил. Наверно, это и было искушение. И жрать хочется, и Деда жалко. Только вот ему нормальное питание нужнее. Она-то все равно завтра пожует что-нибудь у Тадеуша, да и за гумпомощью ей протиснуться легче - скользнет через всю очередь незаметно, как шнурок сквозь пальцы в слив раковины, скользнет обратно, уже с пайком на руках, и поминай, как звали.
Тамилка, все еще сверля глазами тарелку, промямлила:
- Ты мне всегда все самое лучшее от себя отрываешь. Ну, я могу же хоть раз так же?.. Могу?..
Дед задержался на ней долгим печальным взглядом. И отмахнулся:
- Дура, как есть дура ненормальная. Спорить с тобой смысла нет... Хлеб тогда весь заберешь. И редьку свою.
Девочка, конечно, обрадовалась, но показывать это было все-таки стыдно. Отколупала макаронины, захрустела редькой, сжевала остатки хлеба, облизнула с губ и ладони крошки - а жрать хотелось еще больше, хоть бумагу жуй.
Дед все изучал ее незнакомым, тяжелым и горьким, взглядом. Через пару мгновений встряхнулся, хлопнул ладонью по столу и просипел:
- Сволочи... До чего ж вы людей довели, сволочи..."
"Воеводский судья Бурш был очень занятым и усталым человеком. Он уже рассмотрел сегодня два весьма трудных дела. Его доставали звонками из администрации. Его подсиживали конкуренты от новой власти. И он не привык, что к нему в кабинет посреди дня вламываются без доклада.
- Вы по делу или просто погулять пришли...
Судья Бурш поднял взгляд. Перед ним стояла девочка. Довольно длинная ростом, но видно, что маленькая. Оборванная, но в меру - не уличная жительница. Замерзшая, на кошмарной какой-то измочаленной косынке и на вороте огромного мужского пуховика еще не растаял снег. А глаза - не такие, как у детей бывают при встрече с незнакомыми и важными взрослыми. Смелые, умные серые глаза...
- Ох ты какое явление. Ребенок, тебе чего?
Судья Бурш не растерялся. Он всякое видел. В том числе и детей сотрудников, которые, достигнув определенного возраста, шатались по зданию Поморского воеводского суда почти как у себя дома. Девочка, тем временем, по-хозяйски закрыла за собой дверь и подошла к столу. Она спросила - высоким, но сиплым, то ли прокуренным, то ли простуженным голосом, без ненужных предисловий:
- Здрасте. Вы будете рассматривать дело об убийстве Тадеуша Зелянского?
"Только этого не хватало," - подумал судья Бурш. Он слышал о том, что недавно в Торуне был зверски убит десятилетний пацан. Слышал о гадах, которые мучают и убивают детей развлечения ради, слышал и о том, что их не так давно нашли. Собственно говоря, он даже был не против заняться этим делом, раз уж оно выведено на областной уровень, и отправить мразей за решетку надолго. Но потом... а что будет потом? Найдут политическую подоплеку (а ее сейчас везде ищут), выкопают его партбилет... а дальше, чрезвычайку никто не отменял, да и безработицу тоже. А четверых маленьких детей надо как-то кормить...
- Ну, возможно, я. Вы, панночка, представились бы.
- Тамила я, Тамила Буткевич. Я вот слыхала за вас, какой вы судья хороший, справедливый и людям помогаете, когда надо, - как-то по-деревенски засуетилась девчушка, - вот и приехала к вам с Торуня спросить... - страшными своими, белесыми в кровавых трещинах, негнущимися пальцами она неуклюже откинула с головы косынку, обнажив шапочку "Абибас", и попыталась расстегнуть куртку. Неловкая она была, угловатая вся, только вот глаза у нее были не просто серые - стальные, и держали эту оголодавшую, обмороженную путешественницу стальные струнки.
-...Если будете судить этих... можете вы приговорить, чтоб их расстреляли?
Тамила была уверена, что вот сейчас ее и выпрут отсюда. Но не сказать этого она не могла. Она решила уже - нельзя, чтобы убийцы жили.
Вчера ей позвонила Марголис. Какая бы она, Зоська Марголис, не была, а больше Тамилке поговорить не с кем, кроме деда, который снова ищет работу... Вот она с ней и поделилась планами. Она только ахнула и стала читать мораль:
- Ты с чего такая кровожадная стала? Наследие коммунизьма в одном месте свербит?
Вот тут бы Тамилке и послать ее в "одно место" окончательно. Но не было у нее пока сил... Бестолковая Зоська заливисто продолжала:
- Ты ж подумай, у них крыша имеется, этих твоих бандюков в расход - так узнают, что ты повлияла, придут другие и тебя почикают. Оно тебе надо, Тамусь? Да и вообще, ну у них же там мамы-папы, сестры-братья, девушки опять же имеются. Так их большое горе будет лежать на твоей маленькой душе, и Бог тебе не простит этот грех - потому что ты сама не простила. Как там нас батюшка учил, вспомни - двинули тебя по роже, подставь задницу, или что-то в этом духе, ну ты сечешь же, Тамусь...
- Секу, что дура ты, Софья, профсоюзная, и отвали от меня на полдистанции в то место, за которое ты так потрепаться любишь, - выпалила Тамилка и добавила: - Я с тобой теперь не только на одной парте, на одном поле по нужному не сяду...
Она повесила трубку и ее обожгла жуткая какая-то, безумная неуместность этой глупой ссоры. Тадеуша убили, Бронек умер, Эмка уже месяц в реанимации, Сарочку с Мануилом увезли в Израиль... а она сидит и подкалывает безмозглую Зоську, смотрит мультик, жрет кашу... "Мамы-папы у них есть...". Есть. А у Тадеуша тоже есть. Заставить бы таких вот жалостливых Зосек им в глаза глянуть...
И вот в этот момент Тамилка окончательно поняла, что надо делать именно то, что она задумала.
Было это вечером воскресенья. А в понедельник, в полдень, она была уже у судьи...
Судья ее не выгнал. Даже наоборот. Он только вздохнул всем телом, как старый пес, наклонился к ней и тихо спросил:
- Сколько тебе лет?
- Скоро одиннадцать. Я в четвертом классе.
- Ты... подружка этого мальчика Тадека?
Как ему объяснить, что они друг друга любили, любили так, что ни один взрослый, даже Дед, не поймет никогда?
- Я - его лучший друг, - жестковато уточнила Тамилка. Она не хотела грубить, просто слово "подружка" ее покоробило. А судья Бурш понял. По крайней мере, светлые его кашубские брови сдвинулись еще серьезнее. И он задал еще один вопрос:
- С кем ты сюда приехала?
- Одна. И это - тайна...
Тамилка переглотнула и поправила разьеденными морозом пальцами галстук - чтобы не сильно выбивался из-под свитера. Судья все равно заметил. И наконец-то до него дошло:
- Он ведь тоже... был... пионер, верно? И тоже не снял галстука?
- Да, - Тамилка посмотрела в глаза судьи. Они были очень похожи на дедовы. Казалось бы, какое сходство - у Бурша глаза распахнутые, полупрозрачно-голубые, совсем молодые, а у Деда - карие с близорукой пленкой, усталые, но в кайме темных мальчиковых ресниц... Только смотрели похоже - мудро, сурово и решительно. И он задал главный вопрос:
- Его за это, да?
- Да, за это. - Тамилка была спокойна, и судья понимал, чего ей стоит это спокойствие. На ее месте, даже не будь ему десять лет, даже не будь он девочкой, он бы даже не рыдал - он бы помешался. А этот удивительный ребенок сохранял рассудок и лицо. - Он, уважаемый пан, знаете что? Эти к нему еще раньше прискребались, на тему денег отжать. Он им деньги тогда дал, какие были. А потом, дня через три, они его за продскладом зажали. Сказали - раз лавэ нема, либо галстук снимай, либо мы штаны снимем ну и... - Бурша перекосило, - а он не снял ничего. Понимаете? - голос девочки хрустально зазвенел. - Они Тадеуша нагнули, не поняли, что его так просто не опустить. Так он против них с кулаками пошел. Один... Он меньше меня ростом-то, а там их три урода было годов по шестнадцать... Так его на том галстуке-то и повесили на столбе...
Нет, она не окаменела от этой беды. В этой девочке, помимо горя, была еще и звонкая упругая ярость, и осознание своей правоты, и чистая смелая гордость за друга.
Теперь судья Бурш знал, что обязан взяться за это дело. Ну и попрут с работы - ничего, проживет он и дочек накормит, лишь бы их не посмела тронуть ни одна мразь. Лишь бы не ходили по Польше фашисты - пусть и в тюремных робах с бритыми головами. Лишь бы выполнить тот приказ почти десятилетней давности: "Не трогать детей!". Лишь бы не погиб зря храбрый пионер Тадеуш, и лишь бы в поломанной, голодной, почти одинокой жизни девочки Тамилки появилась снова правда.
И сказал честный пан Гектор Бурш, зная уже, на что идет:
- Я сделаю все, чтобы выполнить твою просьбу. Иди. И не нужны мне твои деньги, - отмахнулся он, увидев, как Тамилка достает из кармана мятый конвертик. - Перчатки себе купи и что-нибудь пожевать. Вот, возьми пока бутерброд. С маслом, настоящим...
Тамилка благодарно взяла деликатесное угощение, попрощалась и ушла. В дверях она обернулась и очень удивилась. Она не знала, что у судей иногда тоже намокают глаза."
Одна - писать ненапряжно, увлекательно, с юморком. Часто это фэнтези, детективчики или что-то около того. Вот "Чарли Бон" Дженни Ниммо - одна из лучших серий в этом стиле. Она оригинальна, атмосферна, талантливо написана и там есть
Вторая - "беречь детскую психику" и "учить добру" посредством катания убогих розовых соплей с обязательной моралью. Nuff said. Это, кстати, хорошо обстебал некий таинственный мистер Лемони Сникет, который "33 несчастья" - кстати, тоже очень и очень неплохие книги из первой категории.
Третья - "писать для детей, как для взрослых, только лучше". Это обычно всякое про жизнь и человеческие отношения, часто еще и социальщина. Да, бывает с этой самой социальщиной перегиб (Кэтрин Паттерсон, современный Крапивин), местами книжки просто политизированные (ГП-4 и далее), местами zomg teh drama (Бьянка Питцорно), но это годная серьезная литература для вдумчивых детей и интересующихся взрослых. Как ни странно, такое пишут и сейчас. Собсна, хотелось бы выложить отрывки из современной (во всяком случае, позже 1991) польской книги, которая вроде бы канает за детскую, но смело затрагивает такие темы, по которым далеко не все умные взрослые люди пробовали задумываться. Там и о "бархатной революции", и о нищете 90-х, и о том, как сопротивлялись люди, когда им открыто ломали хребет, и о том, как детям, которых старшие предали, приходилось принимать взрослые решения. Написано (хотя скорее переведено) неуклюже, криво, ангст и эмо-сопли через край, за историческую достоверность не поручусь но почин - одобряю.
Букаф - очень много.
"Правда - общая для всех, она же единственная" (с)"Школьный день начался обыкновенно. Галдеж в 4 "б" классе прервался с надсадным рвущим уши звонком, остался только смех - вредная Зоська Марголис с ее закадычным врагом Яцеком Чарным, до того увлеченно лупившие друг друга, застыли в полу-клинче где-то между партой и подоконником. Но и они скоро расцепились - начальственное цоканье каблуков пани Коваль угомоняло и не таких злостных дебоширов.
- Здравствуйте, дети. Садимся тихо, это значит - молча, галстуки снимаем.
Первый раз молчание в классе пани Коваль так и не воцарилось. Яцек, Зоська и Бронек, которым сегодня явно грозили двойки, хором заорали:
- А мы их и так не носим!
Зоська, первая красавица класса, еще добавила:
- Я вам че, лохушка? Мне не идет красное! - и кокетливо повела плечами. Чарной восхищенно взглянул на нее, но вовремя одернулся и буркнул:
- Нашлась мне тут валютная Мисс Вселенная...
- Марголис, ты язык-то подбери так выражаться мне тут! Галстуки, говорю, сняли все!
Не подчинилось пять человек. Сарочка встала и вежливо спросила:
- На каком основании?
- Согласно чрезвычайного президентского декрета от вчерашнего числа об отмене пионерской организации! Основания ей еще выложи, сопле стриженой!
Тамилка тоже встала и утомленно спросила:
- У нас демократия и этот... плю-ра-лизьм, во. Хочу - ношу галстук, хочу - нет. К тому же я слово давала, а меня, в отличие от некоторых, держать его учили...
Зоська поняла, что это камень в ее огород, и показала соседке кулак. Пани Коваль попыталась угрожающе нависнуть над Тамилкой (что было трудно - девочка была ниже всего на полголовы) и спросила:
- Буткевич, ты главнее президента себя считаешь?
На выручку пришел Тадеуш:
- Какого такого президента?
Пани Коваль натянулась, молодое наштукатуренное лицо ее резко постарело:
- Зелянский, ты не понял еще за три с лишком года, что вставать надо и руку подымать, когда пасть открыть хочешь?!
- У меня не пасть, а рот - это раз. Два - я не знаю, как там оно в вашей голове устроено, пани Коваль, а я так понял, что президента еще выбрать надо...
У учительницы задергался глаз. Это было еще не так страшно - глаза у нее попеременно дергались чуть ли не каждый день. Да и слова ее пока еще были вполне в рамках обыденного:
- Зелянский, ты мне хамить не обалдел? Маму свою учить будешь, шпана! Опять курил позавчера - не отпирайся, я все видела!
Тадеуш, с тем самым видом хорошего разумного мальчика, который так раздражал взрослых, пояснил - с крохотной язвительной ноткой в голосе:
- Позавчера воскресенье было, да и курил я не на территории школы. Так что тут же не ваша эта... как ее... компетенция, а милиции...
- А милицию всю еще в сентябре разогнали, теперь полиция... - влезла Эмка. Ну почему ее всегда тянет, куда не просят...
- ...Ага, полицаи! Ну, оккупанты есть, гауляйтер есть, и полицаи должны быть, - Тамилке не хотелось отвечать математику и не хотелось снимать галстук. В итоге получилось, что она вызвала огонь на себя:
- Буткевич, ты кого гауляйтером назвала?!
- А того, кого вы президентом называете...
- Вы особо умные все стали тут! В десять лет, значит, умнее пана Валенсы будете! Да он вам в дедушки годится!
- Нафиг мне сдался такой дедушка. Свой есть, получше... - вздохнула Тамилка. Сарочка, Тадеуш и маленькая беленькая Майя Палка ее шумно поддержали.
- Так, Буткевич, Зелянский, Штакблюм и Палка... Два за поведение в четверти, слушаете сюда и вышли из класса от меня подальше...
Тамилка знала, что закончится все именно так. Только была в этом несправедливость...
- Майку-то за что? Она сидела, молчала до этого момента.
А Сарочка не стала молчать. Она рассудила:
- Если мы выйдем из класса, как мы будем "сюда" слушать?
Тадеуш припечатал:
- Пани Коваль, у вас с вашим любимым Валенсой есть похожесть. Вы оба даете такие приказы, что они сами себе противоречат, а потом удивляетесь падению дисциплины...
Училка от него буквально отшатнулась. "Уж не боится ли она?" - подумала Тамилка. И решила - да, боится. Потому что сколько бы не было в ней власти и силы, Тадеуш все равно сильнее ее. За ним... если не правда, то обычный здравый смысл. И именно поэтому она дала ему сказать аж два предложения подряд.
- Зелянский, вышел отсюда, не мозоль мне глаза!
- Вы до сих пор думаете, что мы зашуганные первоклашки... Вы неправы. Три года прошло, и мы в состоянии отличить, где глупость...
- Три года прошло, а вести себя не научились, выблядки поганые! Чтоб я ваши рожи только с папашами вашими, уродами такими же ненормальными, видела!
Эта фраза будто бы наотмашь хлестнула ребят по лицу. Сарочка, побледнев, застыла, не замечая, что ее черные кудри спадают на глаза; Майка заморгала, собираясь зареветь; Тадеуш сжал кулаки, красивое взрослое лицо его свело судорогой еле сдерживаемых яростных слез. Тамилка тоже поняла, что горло у нее нехорошо сжимает.
"Ну, теперь держись..."
- Пани Коваль, вы в курсе, что мой отец погиб в 1981 году, спасая детей вроде нас - "выблядков поганых", типа того? Подставленных под танки вашей "Солидарностью" фашистской? А мама умерла через 3 года после этого? А мой дедушка, как разумный человек, вряд ли согласится с вашей оценкой что нас, что наших мам-пап...
Пани Коваль слегка поостыла, помолодела и даже вроде бы уменьшилась, но все же добавила хрипло:
- Это не повод не слушаться учителя...
- Я вас послушаюсь, но в том плане, что выйду из класса, а галстук снимать я не буду. Вы, конечно, старше и умнее меня, и пан Валенса тоже. Но вы все... вот такие... не понимаете, что не выполнять обещаний подло... Народ, пошлите, не мотайте себе нервы... - она поманила за собой друзей. Неожиданно потянулись из класса еще и Бронек с Эмкой.
- А вы двое куда?
- А мы бастуем за права человеков - эт, значит, вот эти пережитки-харцерчики... Вы ж такой фигней загнались сильно, когда модно стало... - развязно пояснил Бронек. Эмка лишь присела в книксен и элегантно сделала ручкой.
Уже в дверях Тадеуш сказал пани Коваль - не с целью поиздеваться, просто разьяснил все окончательно:
- Мой президент - вы знаете, о ком я - мало того что за пионеров, он за детей, вообще, за всех. У него первый приказ был - "Не трогать детей...", по которому Тамилкин папа бэтэр в утес треснул... Даже песню за это написали, хорошую. Но вас же даже песней не зацепишь..."
"- А четвертый "б" я попрошу остаться... Молодой человек, - она устало посмотрела на Бронека, - не надо сейчас проводить параллели с Мюллером... Зелянский, Буткевич, Палка, Штакблюм - вперед вышли. Родители, не пугаемся, мы не в органах, чтобы массово расстреливать...
Если совсем честно, то Тамилка бы с радостью осталась рядом с Дедом. Не то чтобы ей было страшно... хотя, немного страшно, конечно. Как перед прыжком в реку с трехметровой вышки, замирало сердце. Подавать виду, однако, было категорически нельзя, и она почти без заминки встала в один ряд с друзьями.
- Ну, по вашему поведению я вижу, что очень уж хочется, чтобы вас держали за взрослых. Вот и будет у нас взрослый разговор... - пани Мазеняк вздохнула утомленно - и вмиг окаменела лицом. "На понт берет" - шепнул Бронек.
- Вы галстуки до какого момента собираетесь носить? Месяц, два?
- Как положено - до четырнадцати лет, - уверенно сказал Тадеуш. Настолько уверенно, что директорша дала слабину. Чуть-чуть. Но в самом главном:
- Черт с вами, носите... Дальше - слушаем меня. В том, что пани Коваль ушла, виноваты не вы. Виновато ваше воспитание, та среда авторитаризма ("Это значит - власть коммунистов" - шепнула образованная Сарочка) и нетерпимости к другому, к чужому мнению, среда рабства, забитости, темноты... Поймите меня, ребята, теперь вы - свободные граждане свободной, независимой от русских Польши...
Тамилка снова незаметно обернулась. Дед стоял, прямой как стрела, натянутый весь, не замечая все крепнущего ветра. Он готовился к атаке.
- ...и вот этот ваш культ личности... кого вы там себе выбрали в кумиры, Ярузельского? Только на основе того, как он обманывал народ, пытаясь показать, что любит детей или что вам так понравилось? Это недопустимо, понимаете? Недопустимо. Надо понимать, что до прошлого года со стороны власти ничего кроме обмана не было!
Тадеуш шепнул: "Ага, а сейчас, значит, все такие честные-честные стали..."
- Зелянский, молчи уже. И так на грани исключения стоишь. Продолжаю. Поймите вы пани Коваль. Да, она не любит все проявления старого режима, в том числе и пионерию. Но поймите же ее! Ее отец боролся за свободу нашей страны в "Армии Крайовой", за ее независимость от русских, против ига коммунизма - и был за это незаконно репрессирован. Ее саму вынудили - понимаете, вы-ну-ди-ли, против ее желания - надеть на себя красный галстук, символ тех, кто казнил ее отца. Вы понимаете, что это равносильно отречению? Вы понимаете, каким пятном на биографии все это было при том страшном режиме, который, к счастью, окончательно ушел в прошлое? И она, как порядочный человек, не лишенный окончательно чувства благодарности, естественно, поддерживает "Солидарность". Поймите вы, в конце концов - да, может быть, на нервах она сказала вам что-то хамское. Но у нее есть своя правда!
Дед встал рядом с проштрафившейся четверкой. Директорша округлила идеально выщипанную бровь, ровно, и от того угрожающе, спросила:
- Да, пан Буткевич? Вы хотите что-то добавить?
Вокруг школы будто выключили звук. Ни одна машина не ехала по дороге, ни один из четвертого "б" не подал голоса, и даже ветер решил угомониться на пару мгновений.
- Уважаемая пани Мазеняк! Как вы думаете, а у фашистов тоже была "своя правда"?
Директорша обмякла, будто стукнули ее по голове мешком с цементом, сгорбилась, забормотала обреченно:
- Ну... э... сравнивать... вот так... в крайности не надо, при детях-то...
Дед настойчиво повторил:
- У фашистов тоже была... - едва заметная пауза, едва заметное презрение в голосе, - "своя правда"? Да - или нет?
- Ну... э... наверно...
Дед обернулся лицом к продрогшей публике:
- Товарищи, пани Мазеняк просто запуталась в понятиях. "Свое" может быть мнение, вкусы, что угодно. Правда - общая для всех, она же единственная."
"...В один из тех тягучих зимних вечеров, когда уроки сделаны, почитать нечего, на видеосалон денег нет, гулять не с кем и отключен за неуплату телефон, Тамилка все же врубила ТВ, про себя усмехнувшись: "Посмотрим, от чего так народ балдеет..."
Первым попался воеводский канал. Там крутили концерт заграничной группы Maywood. Голосили девицы душевно, ничего против них Тамилка не имела. Но настроение было не для веселых дискотечных песенок, и она стала щелкать по другим кнопкам.
"Лусия! Зачем ты обманывала меня! Ведь я же сразу понял, что Хосе не мой сын!" - рыдал сериальный мексиканец, а изменница Лусия лишь презрительно хихикала над мужем.
"Молоко вдвойне вкусней, если это "Милки Вэй"! Все мы любим "Мамбу"! Заяц Квики каждое утро начинает с какао "Несквик"! Папа, не будь лохом, не пей денатурат! Будь крутым - пей финскую водку "Абсолют"! Молоко вдвойне вкусней..." - заливались жизнерадостные детские голоса за кадром пронзительно ярких рекламных пауз.
"Из народа! За народ! Голосуй за Леха Валенсу - номер 5 в избирательном бюллетене!" - истерично надрывалась какая-то баба.
"Ну-у, что нужно Польше? Па-а-автаряйте за мной, детки! Закон! Справедливость! Согласие! Независимость! И-и-и-и Кор-р-рбут!" - кривлялся перед "детками" класса из девятого жуткий невменяемый клоун. Дальше слово взял прохладный женский голос: "Вацлав Корбут. Кандидат номер 18"
"Мне нужна твоя одежда и твой мотоцикл!" - нет, "Терминатор", конечно, сильное кино, но не третий же раз на неделе его крутить?
Тамилка взглянула на плиту. Без минуты восемь. Она переключила на центральное ТВ (теперь, правда, "Первый национальный телеканал"). Да, начинались новости...
С пластмассовой улыбкой похожая на Барби новая дикторша начала рассказывать:
"Срочные новости! По новому чрезвычайному декрету председателя Переходного правительства отпускаются цены на текстильный и галантерейный товар..."
"Почему бы тупо не сказать - на шмотки и обувь?" - Тамилка поняла, что новых сапожек ей не видать.
Пластмассовая улыбочка не сходила с лица Барби, и когда она говорила о том, как в предвыборном туре бывший "политзэк", а на самом деле вор и взяточник Вацлав Корбут напился в зюзю, и когда на экране показывали страшные кадры национальных конфликтов в Союзе - грузины режут осетин, азербайджанцы - армян, узбеки - друг друга... До того в Польше, наверное, мало кто знал хоть что-то об этих народах. А теперь их горе и кровь не сходят с экранов всего мира под однотипные ухмылочки и монотонно-оптимистичные голоса одинаковых дикторш...
Не перестала дикторша растягивать пухлые, намалеванные фиолетовой помадой, губищи, и когда сказала: "Общественность тревожится по поводу распространения наркомании в нашей стране. Этой пагубной страстью соблазняются в том числе и дети, прежде всего сироты. Так, в Варшаве, в районе Мураново, полиция нашла самый настоящий притон порока..."
На экране замелькал репортаж - подвал, менты, шприцы... и дети, вроде Тамилки годами, может - чуть постарше. Все залепленные грязью, в лохмотьях, босые на ледяном полу... и глаза их, совершенно бессмысленные, обездушенные глаза на тощих лицах под вшивыми космами.
- Сколько тебе лет? - участливо спросил одну из наркоманок репортер.
Девчонка еле-еле промямлила:
- Тринадцать...
Камера наехала на ее плоскую грудь, видные в прореху на свитере ребра, покрытые язвами руки и ноги.
Тамилка не была слабонервной. И бомжей она не раз видела живьем - и взрослых, и юных. Но тут ее просто передернуло от жалости к несчастной девице и отвращения к телевизионщикам. Ну да, дура - умная бы не связалась с наркотой. Но тоже ведь человек! Зачем ее перед всей страной позорить?
А улыбка все не сходила с лица дикторши. Она объявила:
" - Громкий случай в Лодзи - смерть шестиклассника от отравления наркотиком героином. Горячие подробности от независимых журналистов и эксклюзив - мнение его матери, в ток-шоу "Вечерняя беседа" на Национальном телевидении! Смотрите прямо сейчас! Не переключайтесь!"
Тамилка и не стала переключаться. Она просто вырубила ТВ. Охота кому-то глядеть на чужое горе? Это же не кино, а настоящая жизнь..."
"Работа на морозе, без толковых перерывов, с вечной самокруткой в зубах сделала из него совсем глубокого старика. Черный он стал, изрезанный морщинами, с трудом говорил. И Тамилка, увидев свое растрепанное, но розовощекое и довольно бодрое отражение в экране выключенного ТВ, поняла, что ей за него очень обидно. Дед тоже заворчал:
- А эти сволочи все-таки только деньгами выдадут, никакой тебе курицы. Куда их теперь, эти три тысячи - только.., эх, да черт с ним! - он махнул рукой и поморщился от боли. - Люди мясо, помидоры, "сникерсы" эти поганые весь день ящиками таскают, а сами кроме макарон да картошки мороженой ничего и не видят. Вот кто, на какие шиши все это изобилие так называемое купит? "Успешные бизнесмены"?
Такая длинная тирада утомила его еще больше, и он равнодушно принялся за еду. Спросил:
- Ты чего себе не положила?
У Тамилки кружилась голова. Но она переглотнула голодную дурноту и выдавила:
- Я так... ну не хочу я...
Дед строго заметил:
- Не хочет она! Глаза волчьи, еле на ногах стоит и еще мне нагло врет, что жрать не хочет!
Девочка решительно отломила от половинки батона горбушку и принялась макать ее в горячий еще растопленный маргарин. Благоухающий луком и капустой хлеб она старалась жевать потихоньку, но через минуту от него остались лишь крошки. "Ничего, еще есть эта японская дрянь и пара макаронин прилипли..."
Все-таки Тамилка не была героической личностью. Она бы даже свою фирменную шапку отдала за эти самые дедовы макароны - желтые, блестящие, ароматные. Но смотреть на него было просто страшно. Пусть хоть раз в жизни он себе ни в чем не отказывает...
- Ты что, дура, уморить себя решила?! Не буду я у тебя ужин отбирать! Садись, доедай! - он уже молил ее, отчаянно, из последних сил. Наверно, это и было искушение. И жрать хочется, и Деда жалко. Только вот ему нормальное питание нужнее. Она-то все равно завтра пожует что-нибудь у Тадеуша, да и за гумпомощью ей протиснуться легче - скользнет через всю очередь незаметно, как шнурок сквозь пальцы в слив раковины, скользнет обратно, уже с пайком на руках, и поминай, как звали.
Тамилка, все еще сверля глазами тарелку, промямлила:
- Ты мне всегда все самое лучшее от себя отрываешь. Ну, я могу же хоть раз так же?.. Могу?..
Дед задержался на ней долгим печальным взглядом. И отмахнулся:
- Дура, как есть дура ненормальная. Спорить с тобой смысла нет... Хлеб тогда весь заберешь. И редьку свою.
Девочка, конечно, обрадовалась, но показывать это было все-таки стыдно. Отколупала макаронины, захрустела редькой, сжевала остатки хлеба, облизнула с губ и ладони крошки - а жрать хотелось еще больше, хоть бумагу жуй.
Дед все изучал ее незнакомым, тяжелым и горьким, взглядом. Через пару мгновений встряхнулся, хлопнул ладонью по столу и просипел:
- Сволочи... До чего ж вы людей довели, сволочи..."
"Воеводский судья Бурш был очень занятым и усталым человеком. Он уже рассмотрел сегодня два весьма трудных дела. Его доставали звонками из администрации. Его подсиживали конкуренты от новой власти. И он не привык, что к нему в кабинет посреди дня вламываются без доклада.
- Вы по делу или просто погулять пришли...
Судья Бурш поднял взгляд. Перед ним стояла девочка. Довольно длинная ростом, но видно, что маленькая. Оборванная, но в меру - не уличная жительница. Замерзшая, на кошмарной какой-то измочаленной косынке и на вороте огромного мужского пуховика еще не растаял снег. А глаза - не такие, как у детей бывают при встрече с незнакомыми и важными взрослыми. Смелые, умные серые глаза...
- Ох ты какое явление. Ребенок, тебе чего?
Судья Бурш не растерялся. Он всякое видел. В том числе и детей сотрудников, которые, достигнув определенного возраста, шатались по зданию Поморского воеводского суда почти как у себя дома. Девочка, тем временем, по-хозяйски закрыла за собой дверь и подошла к столу. Она спросила - высоким, но сиплым, то ли прокуренным, то ли простуженным голосом, без ненужных предисловий:
- Здрасте. Вы будете рассматривать дело об убийстве Тадеуша Зелянского?
"Только этого не хватало," - подумал судья Бурш. Он слышал о том, что недавно в Торуне был зверски убит десятилетний пацан. Слышал о гадах, которые мучают и убивают детей развлечения ради, слышал и о том, что их не так давно нашли. Собственно говоря, он даже был не против заняться этим делом, раз уж оно выведено на областной уровень, и отправить мразей за решетку надолго. Но потом... а что будет потом? Найдут политическую подоплеку (а ее сейчас везде ищут), выкопают его партбилет... а дальше, чрезвычайку никто не отменял, да и безработицу тоже. А четверых маленьких детей надо как-то кормить...
- Ну, возможно, я. Вы, панночка, представились бы.
- Тамила я, Тамила Буткевич. Я вот слыхала за вас, какой вы судья хороший, справедливый и людям помогаете, когда надо, - как-то по-деревенски засуетилась девчушка, - вот и приехала к вам с Торуня спросить... - страшными своими, белесыми в кровавых трещинах, негнущимися пальцами она неуклюже откинула с головы косынку, обнажив шапочку "Абибас", и попыталась расстегнуть куртку. Неловкая она была, угловатая вся, только вот глаза у нее были не просто серые - стальные, и держали эту оголодавшую, обмороженную путешественницу стальные струнки.
-...Если будете судить этих... можете вы приговорить, чтоб их расстреляли?
Тамила была уверена, что вот сейчас ее и выпрут отсюда. Но не сказать этого она не могла. Она решила уже - нельзя, чтобы убийцы жили.
Вчера ей позвонила Марголис. Какая бы она, Зоська Марголис, не была, а больше Тамилке поговорить не с кем, кроме деда, который снова ищет работу... Вот она с ней и поделилась планами. Она только ахнула и стала читать мораль:
- Ты с чего такая кровожадная стала? Наследие коммунизьма в одном месте свербит?
Вот тут бы Тамилке и послать ее в "одно место" окончательно. Но не было у нее пока сил... Бестолковая Зоська заливисто продолжала:
- Ты ж подумай, у них крыша имеется, этих твоих бандюков в расход - так узнают, что ты повлияла, придут другие и тебя почикают. Оно тебе надо, Тамусь? Да и вообще, ну у них же там мамы-папы, сестры-братья, девушки опять же имеются. Так их большое горе будет лежать на твоей маленькой душе, и Бог тебе не простит этот грех - потому что ты сама не простила. Как там нас батюшка учил, вспомни - двинули тебя по роже, подставь задницу, или что-то в этом духе, ну ты сечешь же, Тамусь...
- Секу, что дура ты, Софья, профсоюзная, и отвали от меня на полдистанции в то место, за которое ты так потрепаться любишь, - выпалила Тамилка и добавила: - Я с тобой теперь не только на одной парте, на одном поле по нужному не сяду...
Она повесила трубку и ее обожгла жуткая какая-то, безумная неуместность этой глупой ссоры. Тадеуша убили, Бронек умер, Эмка уже месяц в реанимации, Сарочку с Мануилом увезли в Израиль... а она сидит и подкалывает безмозглую Зоську, смотрит мультик, жрет кашу... "Мамы-папы у них есть...". Есть. А у Тадеуша тоже есть. Заставить бы таких вот жалостливых Зосек им в глаза глянуть...
И вот в этот момент Тамилка окончательно поняла, что надо делать именно то, что она задумала.
Было это вечером воскресенья. А в понедельник, в полдень, она была уже у судьи...
Судья ее не выгнал. Даже наоборот. Он только вздохнул всем телом, как старый пес, наклонился к ней и тихо спросил:
- Сколько тебе лет?
- Скоро одиннадцать. Я в четвертом классе.
- Ты... подружка этого мальчика Тадека?
Как ему объяснить, что они друг друга любили, любили так, что ни один взрослый, даже Дед, не поймет никогда?
- Я - его лучший друг, - жестковато уточнила Тамилка. Она не хотела грубить, просто слово "подружка" ее покоробило. А судья Бурш понял. По крайней мере, светлые его кашубские брови сдвинулись еще серьезнее. И он задал еще один вопрос:
- С кем ты сюда приехала?
- Одна. И это - тайна...
Тамилка переглотнула и поправила разьеденными морозом пальцами галстук - чтобы не сильно выбивался из-под свитера. Судья все равно заметил. И наконец-то до него дошло:
- Он ведь тоже... был... пионер, верно? И тоже не снял галстука?
- Да, - Тамилка посмотрела в глаза судьи. Они были очень похожи на дедовы. Казалось бы, какое сходство - у Бурша глаза распахнутые, полупрозрачно-голубые, совсем молодые, а у Деда - карие с близорукой пленкой, усталые, но в кайме темных мальчиковых ресниц... Только смотрели похоже - мудро, сурово и решительно. И он задал главный вопрос:
- Его за это, да?
- Да, за это. - Тамилка была спокойна, и судья понимал, чего ей стоит это спокойствие. На ее месте, даже не будь ему десять лет, даже не будь он девочкой, он бы даже не рыдал - он бы помешался. А этот удивительный ребенок сохранял рассудок и лицо. - Он, уважаемый пан, знаете что? Эти к нему еще раньше прискребались, на тему денег отжать. Он им деньги тогда дал, какие были. А потом, дня через три, они его за продскладом зажали. Сказали - раз лавэ нема, либо галстук снимай, либо мы штаны снимем ну и... - Бурша перекосило, - а он не снял ничего. Понимаете? - голос девочки хрустально зазвенел. - Они Тадеуша нагнули, не поняли, что его так просто не опустить. Так он против них с кулаками пошел. Один... Он меньше меня ростом-то, а там их три урода было годов по шестнадцать... Так его на том галстуке-то и повесили на столбе...
Нет, она не окаменела от этой беды. В этой девочке, помимо горя, была еще и звонкая упругая ярость, и осознание своей правоты, и чистая смелая гордость за друга.
Теперь судья Бурш знал, что обязан взяться за это дело. Ну и попрут с работы - ничего, проживет он и дочек накормит, лишь бы их не посмела тронуть ни одна мразь. Лишь бы не ходили по Польше фашисты - пусть и в тюремных робах с бритыми головами. Лишь бы выполнить тот приказ почти десятилетней давности: "Не трогать детей!". Лишь бы не погиб зря храбрый пионер Тадеуш, и лишь бы в поломанной, голодной, почти одинокой жизни девочки Тамилки появилась снова правда.
И сказал честный пан Гектор Бурш, зная уже, на что идет:
- Я сделаю все, чтобы выполнить твою просьбу. Иди. И не нужны мне твои деньги, - отмахнулся он, увидев, как Тамилка достает из кармана мятый конвертик. - Перчатки себе купи и что-нибудь пожевать. Вот, возьми пока бутерброд. С маслом, настоящим...
Тамилка благодарно взяла деликатесное угощение, попрощалась и ушла. В дверях она обернулась и очень удивилась. Она не знала, что у судей иногда тоже намокают глаза."
@темы: литература, Polska-niezginela